Посмотри ну такое лицо знакомо от начала первого действия

Лицо повелителя войны

Во время всего действия он так крепко сжимал в кулак левую руку, что у Ба, знакомое лицо! — сказал литератор, узнав дядю Васю по бороде — Замечательно! Ну, держись, старик, держись! Пойди посмотри, не идет ли дождь. Ученый испугался и начал читать вслух мантры (молитвы), которые он. Пояснение: Книга С. Алексиевич "У войны не женское лицо. Всем героиням книги пришлось не просто пережить войну, но участвовать в боевых действиях. андрогина (существом, объединяющим мужское и женское начало). . Девятого июня сорок первого года мне исполнилось восемнадцать лет. мультиплеер и ещё одно знакомое лицо / Игровые новости от soundroundgesma.ml . Правда, не сказал, насколько эта роль будет значимой. . игрокам нужно спланировать свои действия, так чтобы всё было сделано Посмотри внимательно на постер, который среди всякой всячины имеется.

Я и слушаю, что ж мне делать еще! Я с тобой и говорить-то не хочу, с езуитом. Не поймем мы никак. Охота вам жить у него да брань переносить. Уж какая охота, Кулигин! Коли можно, сударь, так скажите. Отчего ж не сказать?

Dishonored 2: про продолжительность, мультиплеер и ещё одно знакомое лицо

Знали бабушку нашу, Анфису Михайловну? Ну, как не знать! С каким же, сударь? Если мы будем к нему почтительны. Уж он и теперь поговаривает иногда: Значит, сударь, плохо ваше. Нешто они обращение понимают! Как же вы у него живете, сударь, на каком положении? Нешто ты мою душу можешь знать? А может, я приду в такое расположение, что тебе пять тысяч дам". Вот ты и поговори с ним!

Только еще он во всю свою жизнь ни разу в такое-то расположение не приходил. Что ж делать-то, сударь! Надо стараться угождать как-нибудь. А беда, как его поутру кто-нибудь рассердит! Целый день ко всем придирается.

Попал на базар, вот и конец! А потом и пошел на весь день. А каково домашним-то было! После этого две недели все прятались по чердакам да по чуланам. Никак, народ от вечерни тронулся? Проходят несколько лиц в глубине сцены. Я понимаю, что все это наше русское, родное, а все-таки не привыкну никак. И не привыкнете никогда, сударь.

Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие! Я было хотел все это стихами изобразить А вы умеете стихами? Вы бы и написали. Это было бы интересно. А тоже есть что послушать. Входят Феклуша и другая женщина. В обетованной земле живете! Нищих оделяет, а домашних заела. Только б мне, сударь, перпету-мобиль[ 14 ] найти! Что ж бы вы сделали? Работу надо дать мещанству-то. А то руки есть, а работать нечего. А вы надеетесь найти перпетуум-мобиле? Вот только бы теперь на модели деньжонками раздобыться.

А мне, видно, так и загубить свою молодость в этой трущобе. Уж ведь совсем убитый хожу, а тут еще дурь в голову лезет! К все-таки нейдет она у меня из головы, хоть ты что хочешь. Идет с мужем, ну, и свекровь с ними! Ну, не дурак ли я? Погляди из-за угла да и ступай домой. С противоположной стороны входят Кабанова, Кабанов, Катерина и Варвара.

Да как же я могу, маменька, вас ослушаться! Не очень-то нынче старших уважают. Не уважишь тебя, как же! Я, кажется, маменька, из вашей воли ни на шаг. Хоть бы то-то помнили, сколько матери болезней от детей переносят. Да когда же я, маменька, не переносил от вас? Мать стара, глупа; ну, а вы, молодые люди, умные, не должны с нас, дураков, и взыскивать.

К а б а н о в вздыхая, в сторону. Да смеем ли мы, маменька, подумать! Ведь от любви родители и строги-то к вам бывают, от любви вас и бранят-то, все думают добру научить. Ну, а это нынче не нравится. Нешто, маменька, кто говорит про вас? Вот долго ли согрешить-то! Разговор близкий сердцу пойдет, ну и согрешишь, рассердишься. Никому не закажешь говорить: Полно, полно, не божись! Я уж давно вижу, что тебе жена милее матери.

С тех пор как женился, я уж от тебя прежней любви не вижу. В чем же вы, маменька, это видите? Да во всем, мой друг! Аль жена тебя, что ли, отводит от меня, уж не знаю. Не заступайся, матушка, не обижу небось! Что ты выскочила в глазах-то поюлить! Так знаем, знаем, в глазах-то ты это всем доказываешь. Нашла место наставления читать. Ты про меня, маменька, напрасно это говоришь. Да я об тебе и говорить не хотела; а так, к слову пришлось.

Да хоть и к слову, за что ж ты меня обижаешь? Уж и обиделась. Напраслину-то терпеть кому ж приятно! Я давно вижу, что вам воли хочется. А может, и меня вспомянете.

До меня ли тебе: Одно другому не мешает-с: Так променяешь ты жену на мать? Ни в жизнь я этому не поверю. Да для чего ж мне менять-с? Ну да, так и есть, размазывай! Уж я вижу, что я вам помеха. Думайте как хотите, на все есть ваша воля; только я не знаю, что я за несчастный такой человек на свет рожден, что не могу вам угодить ничем. Что ты сиротой-то прикидываешься? Да ты рехнулся, что ли? Али, по-вашему, закон ничего не значит? Да я, маменька, и не хочу своей волей жить.

Так, по-твоему, нужно все лаской с женой? Уж и не прикрикнуть на нее и не пригрозить? К а б а н о в а совершенно хладнокровно.

Что с дураком и говорить! И мы сейчас, только раз-другой по бульвару пройдем. Знаешь, я не люблю. Нет, маменька, сохрани меня господи!

Вот жизнь-то моя какая! Чем же я-то виновата? А теперь поедом ест, проходу не дает — все за. Так нешто она виновата? Мать на нее нападает, и ты. Одна из рассказчиц замечает, что фронтовые операторы чаще снимали потоки техники, нежели женщину на войне.

Они, как правило, уделяли внимание женщине, только если она сидела за штурвалом самолета или стреляла из зенитки. Рассказ 1 "А что вам еще расскажу Ну, демобилизовали меня, приехала я в Москву. А от Москвы к нам еще ехать и несколько километров пешком идти.

Это сейчас там метро, а тогда были вишневые сады, глубокие овраги. Один овраг очень большой, мне через него надо перейти. Конечно, я через этот овраг боялась идти.

Стою и не знаю, что делать: Сейчас подумать, так смешно - фронт прошла, чего только не повидала: Оказывается, война ничего в нас не изменила. В вагоне, когда ехали, когда возвращались уже из Германии домой, мышь у кого-то из рюкзака выскочила, так все наши девчонки как повскакивают, те, что были на верхних полках, кубарем оттуда, пищат.

А ехал с нами капитан, тот удивлялся: В туфлях училась ходить, на фронте же три года в сапогах. Мы привыкли к ремням, подтянутые, казалось, что теперь одежда на нас мешком висит, неловко как-то себя чувствуешь. Мы юбок не признавали, все в брюках, вечером их постираешь, под себя положишь, ляжешь, считай, выутюженные. Правда, не совсем сухие. Выйдешь на мороз, коркой покроются. А тут идешь в гражданском платье, в туфлях, встретишь офицера, невольно рука тянется, чтобы честь отдать.

Продавщица, она уже тебя знает, понимает, в чем дело, и стесняется напомнить, а ты не заплатила, взяла и пошла.

Потом тебе уже совестно, на другой день идешь, извиняешься, берешь что-то другое и расплачиваешься за все. Продавцы не обижались на нас, они уже знали Осадчева "A вот только пара страничек из большого, на целую ученическую тетрадку, письма, которое пришло из города Саки от Ксении Сергеевны Осадчевой " Девятого июня сорок первого года мне исполнилось восемнадцать лет, а меньше чем через две недели началась эта проклятая война.

Со школьной скамьи мы пошли на строительство железной дороги Гагра - Сухуми. Я запомнила, какой мы ели хлеб. Он был словно ежик. В остюки и полову добавляли муки, чтобы слиплось, и, как пчелиные соты, наполняли водой.

Полежит этот хлеб на столе, и возле него лужица водицы, мы слизывали ее языком. В сорок втором году добровольно пошла в эвакосортировочный госпиталь три тысячи двести первый.

Это был очень большой фронтовой госпиталь, который входил в состав Закавказского и Северо-Кавказского фронтов и отдельной Приморской армии. Бои шли очень жестокие, раненых было. Меня поставили на раздачу питания - эта должность круглосуточная, уже утро и надо подавать завтрак, а мы еще раздаем ужин. Через несколько месяцев ранило в левую ногу - скакала на правой, но работала. Потом еще дали должность сестры-хозяйки, это тоже надо быть на месте круглосуточно.

Тридцатого мая сорок третьего года ровно в час дня был массированный налет на Краснодар. Я выскочила из здания посмотреть, как успели отправить раненых с железнодорожного вокзала. Две бомбы угодили в сарай, где хранились боеприпасы. На моих глазах ящики взлетали выше шестиэтажного здания и рвались.

Меня ураганной волной отбросило к кирпичной стенке. Когда пришла в себя, было шесть часов вечера. Пошевелила головой, руками - вроде двигаются, еле-еле продрала левый глаз и пошла в отделение, вся в крови. В коридоре встретила меня старшая сестра, она не узнала меня, спросила: Раненые голодные, а тебя нет". Завязали голову, левую руку выше локтя, и я пошла получать ужин. В глазах темнело, пот лился градом. Стала раздавать ужин, упала. Привели в сознание, и только слышится: Двадцать месяцев никто не подменял, ни сменял.

Левая нога, опухшая до колена, забинтована, руку прооперировали, тоже перебинтована, голова забинтована. В школьные годы я сдавала нормы на БГТО и ГТО, но нет еще спортсмена в мире, который бы в таком состоянии проскакал двадцать месяцев круглосуточно.

Я проскакала и перенесла. Все у нас сейчас восстановлено, все утопает в цветах, а я изнываю от болей, у меня и сейчас не женское лицо. Я не могу улыбаться, я ежедневно в стоне. За войну я так изменилась, что когда приехала домой, мама меня не узнала.

Мне показали, где она жила, я подошла к двери, постучала. Я вошла, поздоровалась и говорю: Мама растапливала печь, а два моих младших братика сидели на полу на куче соломы, голые, нечего было надеть.

Мама меня не узнала и отвечает: У нас и так сколько солдаты спали. Пока не стемнело, пройдите. Подхожу ближе к маме, она опять: Я; наклоняюсь, обнимаю ее и произношу: Тогда они все на меня как набросятся, как заревут На сегодняшний день нет еще книг и фильмов, чтобы сравнить с тем, что я пережила". Романова Повторов нет, у каждой начиналось по-своему: И хочется оставить все, как Вере Сергеевне Романовской хочется сохранить в музее любую мелочь из партизанского быта: Она хранила все это сорок лет, а когда тяжело заболела, испугалась, что вдруг умрет, принесла к нам в музей.

А в музее посмеялись: Они свидетели, что у героического тысяча лиц. Омельченко "У каждой из рассказчиц своя судьба. Там же, в Москве, на встрече ветеранов шестьдесят пятой армии я увидела Ольгу Яковлевну Омельченко. Все были в весенних платьях, светлых косынках, а она - в военной форме. Лицо ее мне показалось каким-то особенным: Мы познакомились, а потом я приехала к Ольге Яковлевне в Полоцк.

Она была больна, но все равно встала с постели: Наше поколение уже уходит Хотела дать вам адрес своей подруги из Винницы, воевали вместе, а вчера позвонили: Война нам всем век укоротила. Уже не раз улавливаю в разговорах этот скрытый упрек: Помню несколько своих писем, вернувшихся с припиской: Не переехал в другой город, на другую квартиру, как это не раз случалось, а совсем.

Исчез человеческий голос, растворилась в мире человеческая память. Что унесла она с собой? Уже никто не узнает. Вспоминала Ольга Яковлевна неожиданно спокойно, почти бесстрастно, что я не сразу смогла понять и объяснить.

И этим мучилась, потому что уже привычнее было, когда плакали. Тогда точно знала, где боль. В этих сухих, выцветших глазах она была глубже Ольга Яковлевна Омельченко, санинструктор стрелковой роты: Но я тихонько отвязалась и ушла, так эта веревка у меня на руке и осталась.

В дороге встретилась с группой девушек. Одна из них говорит: Пришли мы ночью, постучали. Открывает ее мать, как глянула на нас, а мы грязные, оборванные,-говорит: Она притащила огромные чугуны, с нас все поснимала. Вымыли мы головы золой и полезли в печку, и я сильно уснула. Утром мать этой девушки сварила щи, хлеб испекла из отрубей с картошкой. Каким вкусным показался нам этот хлеб и щи такими сладкими! И так пробыли мы там четыре дня, она нас подкармливала.

Давала понемножку, а то, говорит, объедитесь, умрете. И вот на пятый день она сказала: А перед этим пришла соседка, мы сидели на печке. Мать показала нам палец, чтобы мы молчали. Даже соседям она не признавалась, что пришла дочь, говорила всем, что дочь на фронте. А это ее дочь, одна-единственная, и она не жалела эту свою дочь, не могла простить ей позора, что она вернулась. Ночью она нас подняла, дала нам узелки с едой и вот: Уже по дороге эта девушка мне рассказала, что она медсестра, попала в окружение.

Долго меня мотало по разным местам, и, наконец, попала я в город Тамбов, устроилась в госпиталь. В госпитале было хорошо, я после голодовки поправилась, такая полненькая стала. И вот когда мне исполнилось шестнадцать лет, мне сказали, что я могу, как и все медсестры, врачи, сдавать кровь. Начала я сдавать кровь каждый месяц.

Я дружила с нянечкой тетей Нюрой, у нее было семь человек детей, а муж: Старшему мальчику было семь лет, он ходил за продуктами и потерял карточку, так я свой донорский паек отдавала. Сдавала сразу по пятьсот кубиков, по пол-литра крови два раза в месяц. Один раз врач мне говорит: Мы написали адрес и пристегнули эту бумажку. И вот через какое-то время, месяца два прошло, не больше, я сменилась после дежурства и пошла, спать легла.

Вставай, к тебе брат приехал. Нет у меня брата! Наше общежитие было на последнем этаже, я спустилась вниз, смотрю: Я тебе брат по крови.

Привез мне два яблока, кулечек конфет, тогда конфет нигде нельзя было купить. Какие это были вкусные конфеты! Пошла к начальнику госпиталя: А я еще ни разу в жизни не была в театре, а тут в театр да с парнем. Через несколько дней он уезжал, у него было направление на Воронежский фронт.

Когда он пришел попрощаться, я открыла окно и помахала ему рукой. В увольнение меня не пустили: Ни от кого писем не получала, даже не имела представления, что это такое - получить письмо.

И вдруг получаю треугольничек, распечатала, а там написано: Это тот мой брат по крови. Он сам детдомовский, и, видимо, единственный адрес, который у него был,-это.

Уезжая, он очень просил, чтобы я оставалась в этом госпитале, чтобы после войны ему легче было меня найти. И через месяц я получаю вот это письмо, что он погиб, и мне так стало страшно. Я решила всеми силами уйти на фронт и отомстить за свою кровь, я знала, что где-то пролилась моя кровь Но на фронт уйти не так.

Три рапорта написала начальнику госпиталя, а на четвертый раз пришла к нему и говорю: Я тебе дам направление, раз ты такая упрямая.

Самое страшное, конечно, первый бой. Небо гудит, земля гудит, кажется, сердце разорвется, кожа на тебе вот-вот лопнет.

Алексиевич С. А. У войны не женское лицо Документальная проза

Не думала, что земля может трещать. Все трещало, все гремело. Мне казалось, вся земля вот так колышется. Я просто не могла Как мне все это пережить Я думала, что не выдержу.